В ТОТ вечер я поняла, что жизнь моя больше никогда не вернется в то русло, откуда она прилетела. На фоне вздыбленного касторовыми островами залива будущее мое нарисовалось мне отчетливыми зигзагами и дефисами. Но все же это была линия! Первый раз за все время будущее нарисовалось мне линией - и это был очевидный прогресс. Я поняла, что все сложится именно так... Какие-то неоправданные фобии, риторические вопросы, детские комплексы, незаконченные мнительные любови, - все то нервное, - обреченно агонизировали во мне на верхней палубе корабля. Я знала, что с той жизнью прощаюсь навсегда.
Дождь щедро насиловал и так разбухшее дерево палубы. По лицу скатывались ручейки азиатского муссона, джинсы прилипли к телу и зябко тянулись на коленях, оттопыриваясь при каждом движении и нарушая водяной вакуум. Мне не было холодно, больно или тоскно. Внизу меня ждал теплый запах пропаренных крабов, обжигающий виски и мерное покачивание красного абажура. Наверху же оставался дождь, катарсис и он - "пуп земли". Земля дала мне благосклонное откровение. Это случилось в ее буддийском "нуле и начале". Некоторые неожиданные моменты в жизни так и просятся к Годару, не так ли?.. Был бы он еще в силе их правильно снять...
В тот вечер я поняла, что первое, чем займусь по приезду - напишу об этом моменте, о его символичности, о "пупе земли", о романтике, каодаизме и Гете, всевидящем оке то ли Будды, то ли Киану Ривза, ночном сайгонском томлении, солнечных манго, ароматных реках и тягучих соусах. И пусть это получится рвано и непрофессионально, зато "человечно и мягко", зато для себя. Такое со мной могло случиться только в душном, непредсказуемом, диком, пряном и опрометчиво романтичном Индокитае. В уже растасканном колониальном французском обаянии. В самой гуще мира "любовника" Анно, "индокитайки" Денев и "американца" Грина. Моя история произошла в Индокитае и началась какую-то неделю назад...
Это я. Сижу в самом прохладном месте азиатского аэропорта и раздраженно тяну холодный кофе. Мое состояние сходно с праведным гневом швейцарца, в 8.03 все еще продолжающего ждать поезд, который по расписанию должен был прибыть в 8.02. В рот через трубочку непрерывно поступает сладкая вьетнамская кофейная пена, глаза прыгают по страницам потрепанной книжки, я делаю вид, что чего-то жду. На самом деле - нервничаю. Вьетнамская пара напротив кормит друг друга ананасом и с любопытством рассматривает мои белые пальцы, торчащие из сабо. Она с завистью вздыхает, он заботливо подтягивает ее длинные перчатки. Почему я нервничаю?
"Закладка" из авиабилета "Москва - Хошимин" машинально двигается по развороту, я заставляю себя не гадать о ближайшем будущем, а развлечься Грином: "...я написал роман, а не исторический очерк, и надеюсь, что эта повесть о нескольких вымышленных героях поможет вам скоротать один из жарких сайгонских вечеров...". Из книжки выпадает белый листок "С днем рождения!" - тепло выведено на нем. Я улыбнулась. На обратной стороне наспех записан номер мобильника и имя. Когда-то я Его любила. Как-то неуютно застучало в висках. Я знала, что Он сейчас здесь...
Поэтому и нервничала... На потолке тихо зашуршал вентилятор. Брызнули капельки сконденсированной воды, я подняла лицо и стала ловить их ртом. Пара напротив одновременно пырснула, мы заговорщицки переглянулись и рассмеялись. Впервые за сутки мне стало беззаботно и спокойно. Что ж, я готова! Я взяла сумку и двинулась к выходу. "Мадам..." - кто-то заставил меня обернуться. Вьетнамец из "напротив" протягивает ломоть липкого и холодного ананаса. Его улыбка и это ананасовое "мадам" в гуще Азии напомнило мне, что, черт возьми, я мечтала увидеть Вуитнам ля Франсе всю жизнь! И тут такая возможность!..
Ладно, придется снять его вместо Бертолуччи, Альмодовара, Бергмана и Бунюэля, - и поделом им! Я вспомнила массу фильмов, где главные герои теряют голову во Вьетнаме из-за огромной любви и остаются здесь на всю жизнь. Мне захотелось показать эту страну на своей пленке... И пожалуйста-пожалуйста, пусть она (пленка) будет французская... Достаю билет "Москва - Хошимин" и оставляю его на пустой аэропортовой тележке. В конце концов, я летела в Сайгон! Не нужна мне подмена понятий.
Эпизод первый.
ДУБЛЬ ПЕРВЫЙ. САЙГОН
"Ти еs troublе?" - прочирикала вьетнамка, где-то внизу у моих ног. Нитка, зажатая у нее в зубах, смешно окаймляла рот, словно пижонские усы. "Я не говорю по-французски", - улыбнулась я. -"К тому же не встревожена". Девушка с гладкими черными волосами успокоилась и продолжала метать. Два часа назад я заказала тут платье. Мне показалось, что во вьетнамском шелке я быстрее проникнусь этим городом, который то ли из-за жары, то ли из-за трехчасовой разницы во времени никак не давался мне. "Very small ", - модистка обхватила руками мою талию. И чтобы хоть как-то меня приободрить, эту же ширину перенесла на свой пояс. Все совпало, и мы глупо хихикнули, как начинающие иностранцы. Немного подумав, она показала, что и по росту мы одинаковы, мол, ты же настоящая азиатка, или тьфу ты, это я - европейка. Но я знала, что ее "гребет". И мне так захотелось сказать успокоительное: понимаешь, девушка, которая с детства ест манго, никогда не будет выглядеть так же, как та, которая всю жизнь уплетает яблоки. И дело даже не в цвете кожи.
...Но я не говорила по-французски, а она не слушала мой английский с отменным киевским акцентом. Я молча натянула готовое платье. "Very sweat", - важно проинформировала она (как будто я и так не стояла перед зеркалом), и на этот зов, словно птички, с верхнего этажа спорхнули ее сотоварки. Она не врала, ее работа действительно была на уровне. За каких-то два часа на машинке, заваленной коробками и картонками, она сотворила аккуратненькое "нечто" в жанре вьетнамского рret-a-porte. Я вышла из магазинчика, и на меня влажно дохнул Сайгон!
Наконец-то... Я быстро шла между уличными продавцами, которые одинаково упорно втюкивают биографии Хо Ши Мина, сладкие вьетнамские яблочки, вьетнамки стиля "ни шагу назад" и путеводители по соседней Камбодже. Нужно было проталкиваться локтями и морщиться от постоянных сигналов мопедов. Но меня это быстро увлекло: я научилась перескакивать через пластмассовые "лилипутские" стульчики для уличного общепита, принюхиваться к лоточному жемчугу и улыбаться местным мужчинам,
которые курили среди пальм на верхних террасах своих таких французских домов. Это было круто! В голове звучало заученное из Грина ("любить и умереть в стране, похожей на тебя", что-то типа того). Я была счастлива, город меня впустил...
Наступал вечер, а с ним и та мгновенная южная прохлада, которую приносит заход солнца, в переулках зажигали фонари. Девушки в белых шелковых штанах спешили на велосипедах домой по бывшей Катина. Словно из прошлого. Их обгоняли мопеды, мотороллеры и велоколесницы уже по нынешней Донх стрит. Из соцнастоящего. Каждый что-то перевозил: картонку, коробку, туши зарезанных свиней, хорошеньких проституток, комнатные фикусы и авоськи с натертыми манго и гроздьями личи. Через этот поток нужно как-то перейти. А это уже сложновато: сидеть и по-азиатски ждать, когда тело "врага" проплывет мимо, как-то не хотелось. Да и "враг" не
останавливался ни на секунду - улица бурлила и неслась, как река. Здесь переходить дорогу нужно так медленно дефилировать, не глядя по сторонам, а если получится, то и вовсе отвернуться от опасности - сами объедут. Г-г-главное - н-не-не б-бояться!
Я торопилась, мне очень хотелось до темноты успеть в "Континенталь", где французы на веранде играют в "восемьдесят одно", заказать холодный оранжад и отыскать там своего Фаулера. Но кроме тучных американцев и запаха скотча я не нашла там ничего... Его там не было. Бумажка с телефоном трусливо прилипла к банке вкусного пива "333" ("ба-ба-ба" - поправил меня продавец). Пришлось довольствоваться настоящим. К белоснежному "Шератону" по-хозяйски подбежала крыса. Феерично! Ха-ха, она посмотрела на швейцара и осторожно всунулась в канализационную решетку. Задница виляла снаружи - застряла. Жирнючая, зараза. Это Азия, мсье - я театрально поклонилась швейцару, в ответ он также игриво развел руками: ничего не поделаешь.
По улице, бешено вертя педали, пронеслись велорикши, чопорно остановились у гостиницы. Пожалуй, это единственное, что осталось тут со времен Индокитая. Не считая "Континенталя", Нотр-Дам де Сайгон, Оперы, домов в ностальгии (в стиле французского колониализма) да худеющих теток, наверняка местных полукровок, несметных дочерей европейских солдат, французских колонизаторов, английских репортеров, американских "миссионеров"... Сплошной сюрр... Что ж, поехали познавать Хошимин!
Когда-то индокитайки придумали себе примету: они считали, что любовник, который курит опиум, непременно вернется, даже из Франции. Курение опиума истощало мужскую силу, но они предпочитали верного любовника страстному. Европейцы не умеют курить опиум, смеялись азиаты, они часто и с надрывом пытаются получить пользу от того, что надо принимать медленно и неназойливо. Тем не менее, в Сайгоне на каждом шагу были подвальные казармы-курильни. С низкими потолками, нишами-лабиринтами, топчанами и старыми вьетнамцами или молоденькими вьетнамками с янтарной кожей, которые, склонившись над лучинкой, изогнув кисть, разминали шарик горячей мастики на выпуклом краю чашечки. Когда вьетнамки еще были индокитайками, они вовсю эксплуатировали такой ритуал. Не было на свете подобного запаха - одурманенные любовники возвращались, откуда бы ни было.
Мне стало интересно, чем местные барышни "дурманят" сегодня, уж явно не опиумом. Ночные девушки сплошь и рядом переходят на английский. Даже общаясь между собой. В этом их состояние одурманивания. Со стороны, конечно, все выглядит как школьные уроки английского с идентичным на слух "кисе ми" и "экскъюз ми". Девушки горды собой и своей мнимой причастностью к "авторитетной" культуре. И это подкупает. Долго толкаясь за столиком и сверля взглядом присутствующих европейцев, они громко смеялись и пили исключительно воду. Одна не выдержала, встала, подошла к одинокому скандинаву. Через пять минут вернулась к стае подружек с криком: "ОООООО!!! Хи соу лавли!!!" Дальше следовала телега о том, что это же, елы-палы, ее бойфренд, с которым она встречается уже полгода, естественно, он ее содержит, конечно же, он заберет ее в Норвегию! Подружки всхлипывали, вздыхали, хлопали в ладоши и закусывали губы. Конечно, ей никто не верил. Но это была своя игра. Наивная, смешная и грустная, под названием: "мечта". Они играли в нее каждую ночь. Танцпол модного клуба "Апокалипсис сегодня" пустовал.
Все робко наслаждались перемигиванием. На стене висела серферная доска с неуместной, но убедительной надписью "Charley don't surf!!!". Над танцполом ходил полицейский с резиновой дубинкой на поясе и серьезно поглядывал вниз: шалить почему-то не хотелось, а танцевать было смешно. Вьетнамцы между интерьерными зарослями потягивали холодное "Лару" и покачивались под громкий трек "Тату". Сюрр... Везде охрана, даже в туалете с прозрачными кабинками... Неужели это и есть апокалипсис? В полупустом баре напротив мягкий прожектор вытащил из темноты девушку на сцене. На высоком табурете сиплым голосом она пела о любви. Блюз... Сердце заныло. Надо уходить.
Из Грина я почерпнула единственное: садиться в барах нуж-но на верхних верандах - туда сложно добросить гранату. Гранат тут давно никто не швыряет, но в память о неоромантике Грине мне захотелось наверх этого ночного города. Верхняя
терраса культового Rех: сижу в шезлонге у темного бассейна, смотрю на подсвеченное здание Национального комитета, памятник "Хо Ши Мин и дети", разноцветный фонарь и раскрепощенный бар "Сайгон-Сайгон" напротив. На город сочится утро, не хмельное и глупое, а мечтательное. Через какой-то час от Сайгона не останется и следа. В потоке мопедов, жужжащего уличного производства Сайгон превратиться в город фо (повсеместно готовящегося супа) и Хо (вечного вождя). Он станет Хошимином...
ДУБЛЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ХУЭ
Джонка ползла по Ароматной реке. Монах в желтой тунике вел меня по гравиевой дорожке, аккурат в такт джонки. "Смешные вы... Смешные вы, люди. Никогда не понимал эти французские любовные истории: безумство, страдание... Они похожи на наши войны. Знаете, секрет от этого? Я вам говорил... Безразличие. Только оно. Пока ты живешь, страдания еще нет. А когда ты мертва, его уже нет." - "Мммм... Это понятно... Теоретически. Расскажите лучше о буддийском глазе." "Око? Это симбиоз всех разрезов глаз на земле. Это Всевидящее Око. Это глаз Будды. Знаешь, чей глаз на земле наиболее приближен к оку Будды? Не знаешь? Глаз Киану Ривза." Я поперхнулась.
После обеда, гуляя по императорскому дворцу, я наткнулась на монаха-гида, который рассказывал англичанам о жизни императора. Он отчетливо назвал покойного мандарина "метросексуалом". А когда англичане вздрогнули, добавил: ну, как ваш Девид Бэкхем. Хм... мне нравилась эта религия.
Хуэ - самый правильный, самый императорский и самый "мертвый" город. Кто-то из вьетнамцев, дабы польстить, сказал мне, что название городу дали русские. Ни слова не понимая на русском, он очень некорректно скаламбурил. Хм... мне нравился этот народ.
После шумного Сайгона Хуэ окутывал спокойствием. Здесь, как и в Сайгоне, девушки пекутся о своей внешности и водят мопеды в закрывающих нижнюю часть лица повязках и кокеточных перчатках. От этого создается впечатление, что в городе эпидемия. В самое тихое место в городе меня вызвался отвезти молодой вьетнамец с щедрым мелированием на жгучих черных прядях. "Ты Дык", - сказал он. Я ничего не поняла, но на всякий случай сказала "Син тяу". Как позже оказалось, наш разговор выглядел так: "Царь" (Ты Дык - император) -"Привет". Когда я это поняла, то громко рассмеялась, но как раз тогда стало не до смеха: мы въезжали в гробницу.
Я сидела на месте Катрин Денев из "Индокитая" в гробнице императора Ты Дыка и так же, как она, смотрела на сосну напротив. Из всех правителей Вьетнама он был самой трагической фигурой. Размышляла о том, как бы я воспринимала свою жизнь при росте 1,5 м, с 104 женами (причем всеми бездетными!) и неумолимой французской интервенцией. Наверное, я бы тоже с горя увлеклась поэзией и без устали красиво оформляла бы свою смерть. Я его понимала. Ты Дыку приснился сон с невиданным пейзажем. "Вот здесь я бы спокойно умер", - подумал император. Он воссоздал этот пейзаж в своем городе. Лотосы качались вокруг "островной" пагоды, я сидела в его "мертвом эдеме". У Дыка был вкус, он мог бы стать успешным дизайнером, подумала я и улеглась на хвойный ковер. Говорят, он тут спрятал свои сокровища. Вот бы найти эту таинственную плиту. Уж я бы, уж я бы тогда!...
Шумно втянув холодное кокосовое молоко, я хаотично начала "тратить" монаршее богатство: на домик в Сайгоне, бунгало на Фу Куонге, ангар с бочками для анчоусного соуса, змеиную ферму... На пятой минуте я вдруг осознала, что все мои дурацкие мечты связаны с Вьетнамом... Меня затягивало... Я в него влюбилась... Даже в мечтах я была с ним неразделима: как люди и боги, мужчина и женщина, Индокитай... и Франция. Из кармана выпал потрепанный листок с телефоном как свидетель моей слабости. Я Ему так и не позвонила. Достала телефон и робко набрала номер...
ФИНАЛЬНАЯ СЦЕНА. ХАЛОНГ
Гром грянул в день Праздника Спокойствия. Гром грянул, там где дракон спустился в море. Если сказать это же, но покороче, то гром грянул в бухте Халонг.
"Индокитайского" Жан-Батиста сослали сюда как в "самый ужасный, самый отдаленный порт, на остров Дракона посреди залива Халонг". Меня же "сослали" в самое удивительное и уникальное место на земле. "Это пуп Земли", - предупредили буддисты. -"Здесь открывается чакра. Ты найдешь там ответы на свои вопросы. Надо просто настроиться на откровение. А еще здесь есть Долина, откуда никогда не возвращаются. Долина, где тебя никогда не найдут. Долина, где жизнь превращается в негу, но ты об этом никому не сможешь рассказать... Потому что никогда оттуда не выйдешь".
Я стояла на пирсе, рассеянно впиваясь в арбуз, ждала свой корабль. Он прибыл... С алыми парусами. Арбузная корка упала на пирс - вот это да! Опять Грин, правда, уже не "мой". Красотища! Я сидела на верхней палубе своего корабля и медленно заныривала в туман. Через миг он рассеялся, и я искренне раскрыла рот. Наш корабль находился в центре одиноких взлохмаченных зеленью скалистых островов. В общей сложности их было 3,5 тысячи. У меня медленно сносило крышу. И это правда... Я сидела на верхней палубе и думала. О стране и ее людях, которые одинаково отчаянно были и вьетминцами для французов, и вьетконговцами для американцев, а на самом деле всегда оставались собой, с желанием варить мыло и масло, плести панамки, аккуратно выуживать палочками плоды лотоса из грушевого сиропа (десертный деликатес) и при этом быть абсолютно счастливыми.
Думала об изумрудных рисовых полях, по которым босяком, по колено в воде, ходят за буйволами крестьяне, а там же просто кишит змеями. О безразличной вьетнамской любви: без надрыва, а с детской прагматичностью. О своевременности поездки: спустя какую-то пятилетку, возможно, здесь будут ездить не на велосипедах-мотороллерах, а на Volkswagen местного производства, Вьетнам станет азиатским клоном; тут перестанут наливать фо на проспектах и стричь прямо на центральных бульварах - он станет чересчур "приемлимым". О вчерашних "фонариках желания": их надо было пускать в Ароматную реку, а я всех задержала, потому что испугалась вдруг мысли, что у меня напрочь отсутствует мечта. У меня ее просто не было...
Между известняковыми островами на меня вдруг снизошло такое спокойствие... Я достала листик с телефоном и заботливо сделала из него самолет. Он полетел по водной дорожке и спланировал на "плот", на котором важно восседал краб. Я вздохнула. Эта взлохмаченная Азия таки ответила на мои вопросы. Внезапно пошел дождь...
Из личного блокнота
Добиралась. Прямой рейс из Москвы в Хошимин -от $700 плюс сборы аэропортов.
Меняла. Национальная валюта - вьетнамский донг; 10000 d = $ 0,63
Жила. В Сайгоне - гостиница Rех, где в свое время "квартировали" американские репортеры и останавливались Мерйлин Монро и "РОЛЛЙНГИ". От $80.
Кушала. В Сайгоне - на улице можно купить миску фо. ЕСЛИ брезгуете, загляните в Рhо Раsters. Miss Saigon - большой вьетнамский ресторан - расположен сразу за Музеем войны. Очень изысканно и очень душевно. Ужин на двоих - $20.
Развлекалась. Катер на Халонге можно заказать за $50 (прогулка на день плюс обед из морепродуктов). Машина с водителем в Сайгоне - от $30 за день. Проезд на велорикше - от $1.
